Последние дни я был крайне занят: пришлось немного переформатировать принципы своей работы, взять на себя ещё больше ответственности и встраиваться в новый ритм. Но всё это время с тревогой наблюдал за историей, которая сейчас разворачивается сразу в нескольких российских регионах вокруг массового изъятия и уничтожения скота.
Часть первая.
И проблема здесь уже не только в самой эпизоотической угрозе. Если есть вспышка опасной инфекции, реагировать, безусловно, необходимо быстро и жёстко. Вопрос в другом: почему всё это сопровождается таким количеством противоречий, закрытостью документов, грубыми перегибами на местах и почти полным молчанием тех, кто обязан людям внятно объяснять происходящее.
По сообщениям из регионов, речь идёт как минимум о Пензенской и Новосибирской областях, Алтайском крае, а в более широких оценках — ещё о ряде субъектов, где также фиксировались вспышки и карантинные ограничения. Люди рассказывают об изъятии и забое коров под предлогом борьбы с пастереллёзом, а местами — и на фоне упоминаний бешенства. При этом во многих случаях владельцы личных подсобных хозяйств утверждают одно и то же: им не показывают документы, подтверждающие диагноз, не разъясняют порядок принятия решений, а под нож и в утилизацию идут животные, которые внешне не выглядят больными.
Самые жёсткие эпизоды, судя по всему, пришлись на Новосибирскую область. В Козихе, Новопичугове, Лукошине, Новоключах и других населённых пунктах люди выходили к блокпостам, перекрывали дороги, требовали предъявить результаты анализов и распоряжения о карантине. Их можно понять. Для огромного числа сельских семей корова — это не просто имущество. Это молоко, мясо, деньги, возможность вообще выживать там, где другой работы либо нет совсем, либо её критически мало.
Особое раздражение у людей вызывает даже не сам факт ограничений, а то, как именно всё это делается. В одном месте, по словам жителей, дороги внезапно перекрывают, машины обрабатывают дезраствором, в село нельзя попасть без прописки. В другом — у людей изымают десятки и сотни голов скота, но на просьбу показать официальные бумаги отвечают отказом. Где-то документы, как утверждают местные власти, есть, но они почему-то «служебные». Где-то после забоя туши лежат рядом с населённым пунктом, а могильники роют неподалёку от жилых домов. Где-то, по словам людей, туши потом пытаются сжечь, но делают это так, что останки до конца не утилизируются.
Отдельный вопрос — единообразие подходов. На местах всё чаще звучат претензии, что частные подворья идут под жёсткий нож, а крупные хозяйства зачастую ограничиваются карантином и иными мерами. Именно отсюда и рождаются самые тяжёлые слухи, подозрения и ощущение откровенной несправедливости. Когда у людей забирают единственный источник дохода, а рядом кто-то продолжает работать в более мягком режиме, без открытых объяснений эта история неизбежно начинает восприниматься как выборочное давление.
Есть и ещё один принципиальный момент. Даже если предположить, что в отдельных случаях уничтожение поголовья действительно необходимо, это не отменяет обязанности государства действовать строго по закону, прозрачно и уважительно по отношению к людям. С разъяснением причин. С предъявлением документов. С понятным порядком оценки ущерба. С быстрой и справедливой компенсацией. Без этого любая, даже объективно необходимая санитарная мера начинает восприниматься как произвол.
Именно поэтому происходящее всё больше выглядит не как просто тяжёлая эпизоотическая ситуация, а как провал в управлении кризисом. Проблему можно было локализовать не только ветеринарно, но и информационно. Объяснить людям, что происходит, почему именно такие меры, где результаты исследований, какой правовой режим введён, как и когда будут компенсированы потери. Вместо этого во многих случаях люди увидели блокпосты, силовиков, угрозы, задержания, закрытые бумаги и попытки продавить решение грубой силой.
